Однажды я была беременна. Было лето. И моя прекрасная Наташа Богомолова сказала: мы с друзьями хотим пойти на яхте по греческим островам. То есть, по сути, по морю, но по островам. Может, с нами? А то потом не скоро будет такая возможность.
И я согласилась. Хотя бы, чтобы выяснить, что моё не скоро – это скорее никогда.
Странно было беременному человеку с вестибулярным аппаратом мертвой мыши, который ломался, завидев едущий троллейбус, согласиться на яхту, скажете вы.
Но вы не скажете, потому что про вестибулярный аппарат узнали только что.
Но я согласилась. Же приключение же на же.
К тому же деньги жгли карман, а ребёнок не просил памперсов. И вообще в смысле токсикоза не отсвечивал. Меня можно было запускать в космос без еды и скафандра, в крайнем случае поручать важные дела по уничтожению зла на Земле. Меня пёрло. В те редкие два часа, когда я не спала.
В Греции сразу было +50, но на яхте ветерок. Наташа и наши друзья наслаждались солнцем, морем и волнами. Я наслаждалась носом в палубу, потому что лучше всего у меня получалось лежать.
Меня не тошнило, нет. Было ощущение, что все мои внутренности медленно группируются, чтобы выскочить из меня разом, легко и в ответственный момент.
Иногда меня отвлекали от палубы на борщ. И это то немногое, кроме палубы, что я могла – есть борщ.
Мы ели его всё время. И хотели чаще. Но надо было иногда наслаждаться морем, волнами и палубой. Наш греческий шкипер тоже, кажется, подсел на борщ. Не удивлюсь, если после нашего путешествия он стал работать за борщ. И только за него. А без него трясётся, сопли льют ручьём и ничего не может.
Иногда мы подходили к какому-нибудь нежному греческому островку. Ели, пили, гуляли, вахали от красоты и котеек. И шли дальше.
На третий, что ли, день начался шторм. Баллов 7-8, не больше. Часов 36, не дольше.
Я лежала в каюте на корме и училась дышать. Потому что внутренности, кажется, наконец сгруппировались.
Но мне жалко стало своих кишочков, верной печени, да и селезёнка моя была неплоха. Поэтому я разрабатывала методики дыхания с задержкой кишок внутри. Получалось у меня хорошо. Иногда ко мне заглядывала Наташа, говорила, что скоро остров и потерпи. Потом заглядывала и говорила, что остров не принимает, потерпи.
Я молча, не дрогнув кишкой, кивала, потому что методика дыхания не допускала открывания рта. А то.
В какой-то момент мне захотелось в туалет. Кажется, это называется гальюн, но я могу ошибаться.
И тогда мне пришлось оставить науку дыхания и разработать методику попадания в туалет. Яхту качало сбоку на бок и надо было высчитать момент, чтобы кинуться к двери и ухватиться за ручку. Иначе ты попадаешь в борщ (кухня напротив). Всё как в аркадах.
С третьей попытки я повисла на ручке, нажала вниз. Яхту наклонило на другой борт и мы с дверью открылись. Потом закрылись и ещё раз открылись, покорившись качке.
Потом я сообразила, что когда дверь закрывается, мне надо ухватиться за внутреннюю ручку, обогнуть дверь и тогда меня заносило внутрь, аккурат на унитаз. Выходила тем же методом. Мне так понравилось, что иногда я ходила в туалет просто поиграть.
Шторм утих. Мы пристали к небольшому острову и вышли на шатающуюся землю.
Ребята, сказала я, найдите мне таблетки от укачивания, а то меня очень укачивает. Ребята посадили меня на скамеечку и ушли. Вернулись к закату. Протянули пачку таблеток и сказали, что в воскресенье ничего не работает, даже хозяин аптеки.
Поэтому они нашли его дома, жестами объяснили, что нужно, и он дал им это. А беременным можно, спросила я. Настолько мы греческий не знаем, сказали ребята.
И я съела таблетку. Наутро в зеркале я увидела, как я буду выглядеть, если буду бухать пять лет нормально, а не как всегда. Ну, как увидела, нащупала. Глаз у меня не было вообще.
Потом мы дошли до другого острова, покрупнее, где ходил паром. Потому что дальше наслаждаться палубой и портить друзьям морские виды я не могла. На острове было в тени +60 и у меня начался синдром отнятия борща. Я стала ходить по заведениям и спрашивать суп. Уже на десятом заведении я выглядела как человек, который спрашивает суп бесплатно. И фапотьку. Я еле волочила ноги, губы мои потрескались, а голос дрожал. Суп – это зимняя еда, а сейчас у нас лето, - сказали мне в одном из заведений. Блять, хотела сказать я, у вас вообще нет зимы. Но я не знала, как по-гречески будет «о горе мне».
Паром мне тоже дался с трудом. К тому же на этой посудине нельзя поиграться в туалет. Там так не качает.
В Афинах мы воссоединились и пошли искать суп. Уже в третьем ресторане мы увидели в меню фиш суп и сразу отдали ресторану восемь мишленовских звёзд и наши уставшие сердца.
Первой суп принесли Наташе. Суп был великолепен. Мутен, непрозрачен и слегка густ. Наташа поводила ложкой в этом домашнем ПВА, подняла глаза на официанта и спросила:
- Зыс из э фиш суп?
В том смысле, что лопни мои глаза, если я вижу здесь хоть что-то от рыбы.
Официант улыбнулся и сказал:
- Йес!
Греки, кстати, очень хорошо говорят по-английски слово «йес».
- Соу вэр из зе фиш? – сказала Наташа, пытаясь узнать, собственно, где тогда рыба.
- Фиш? Фиш из… ган*! – сказал официант и махнул рукой в разном направлении.
*fish is gone
.jpeg?auto=webp)
.jpeg?auto=webp)
/1x.jpeg?auto=webp)
/1x.jpeg?auto=webp)
/1x.jpeg?auto=webp)
/1x.jpeg?auto=webp)
/1x.jpeg?auto=webp)
/1x.jpeg?auto=webp)